lynx logo
lynx slogan #00068
Привет! Сегодня у вас особенно незнакомое лицо.
Чтобы исправить это, попробуйте .

А ещё у нас сейчас открыта .




секретный шифр д-ра Тьюринга, O.B.E:

включите эту картинку чтобы увидеть проверочный код

close

Эрнест Хемингуэй




   

№1780
5026 просмотров
4 мая '12
пятница
5 лет 228 дней назад



Мераб Мамардашвили

Психологическая топология пути
или
Лекции о Прусте

Курсы лекций, построенные на материале цикла романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» и прочитанные в Тбилисском государственном университете в 1984–1985 годах. Текст, магнитофонные записи, онлайн.


Если обратиться к философии жестокости™, то, вкратце, это: «Косноязычный для ослабленных». Поясню чуть ниже. А вообще, это самый интересный собеседник, которого можно было повстречать за прошедшие 30 лет. В отличие ото всех прочих, он мыслит о действительно важных вещах, настоящих, стоящих того, чтобы о них мыслить. И потеря каждого из нас, что мы не имеем возможности личного с ним общения. Но удача, что его живое мышление, в протяжённости реального времени, осталось для нас хотя бы на плёнке.

Если не хотите очень медленно, со скоростью неторопливой лекции, продираться через рассуждения — читайте стенограмму. Но, право же, этот мыслитель заслуживает того, чтобы слушать его голос. Человек огромного личного обаяния.

Поясняю. Философ долго, с многочисленными повторами разжёвывает нерадивым советским студентам одни и те же наблюдения, и, разжевав, разжёвывает заново. Пространно и утомительно поясняет места, совершенно не требующие никаких пояснений, ибо такие важные, базовые, основополагающие вещи должны быть понятны инстинктивно — а иначе не сможет быть понято ничто прочее. Тезисы, которые вот-вот привели бы к весьма разносторонним и глубоким выводам — бросает неразвитыми, переходя к чему-то иному. Наблюдения даёт разрозненно, бессистемно, зачастую не приводя их вообще к каким-либо выводам, тогда как в любой ситуации, в том числе и стандартной: «А вот это заблуждение, как обычно, потому что мыслительная работа просто не была проделана» — бывает нелишне непременно проделать уже свою работу, найди конкретные причины, отчего в данном случае взятый субъект не проделал должную работу и какие уроки из этого полезно извлечь. Зачастую мысль строится излишне категорично, философ отказывается рассматривать доказательства и обстоятельства своего утверждения, даёт его аксиомой — излишне не потому что оно неверно, но потому что разбор, осмысление, дало бы куда больше, было бы куда интереснее, чем простая инвентаризация. Выбор определений зачастую не самый удачный, могущий лишь запутать студента, не готового к мышлению в таком ключе, к тому чтобы автономно, самостоятельно проделать всю работу в описываемом направлении — так и выскакивает постоянно автоматический редактор, непроизвольно подсказывающий более точное слово.

После долгого и осмысленного слушания, при котором успеваешь в паузах между словами рассмотреть сказанное и так и этак, и найти и подтверждения, и дополнения, и применить к реальному жизненному опыту, и контраргументы и контраргументы на них самих... то и дело возникает мысль: «Постойте, это конечно всё здорово и правильно сказано, но, чёрт возьми, я вообще рассчитывал на какие-то откровения, новые вещи, а не на указывание на то, что как бы и так уже известно и давно проработано».

И всё же, в этой руде полно крупинок золота. Тогда как бессчётное количество других текстов — лишь пустая порода.

Одно жаль — что любые попытки теперь осмысливать сказанное Мерабом Мамардашвили лишены главного — диалога с ним самим, в котором он бы мог лично скорректировать все дальнейшие, производные от его, рассуждения. Но не так ли именно он сам работает над материалом Пруста — стало быть, возможно?
  Написал Indian  
21


лекции о Прусте феноменология


Мы будем иметь дело с текстом романа «В поисках утраченного времени», он будет для нас материалом, а темой будет «Время и жизнь». Почему такая тема? По одной простой причине: жизнь – и кстати, Пруст так ее и определял – есть усилие во времени. То есть нужно совершать усилие, чтобы оставаться живым. Мы ведь на уровне нашей интуиции знаем, что не все живо, что кажется живым. Многое из того, что мы испытываем, что мы думаем и делаем, – мертво. Мертво (в простом, начальном смысле, я пока более сложные смыслы не буду вводить), – потому что подражание чему-то другому – не твоя мысль, а чужая. Мертво, потому что – это не твое подлинное, собственное чувство, а стереотипное, стандартное, не то, которое ты испытываешь сам. Нечто такое, что мы только словесно воспроизводим, и в этой словесной оболочке отсутствует наше подлинное, личное переживание. Хочу подчеркнуть, что мертвое не в том мире существует, не после того, как мы умрем, – мертвое участвует в нашей жизни, является частью нашей жизни. Философы всегда знали (например, Гераклит), что жизнь есть смерть и т. д. (обычно это называют диалектикой, но это слово мешает понять суть дела). Тем самым философы говорят, что жизнь в каждое мгновение переплетена со смертью. Смерть не наступает после жизни – она участвует в самой жизни. В нашей душевной жизни всегда есть мертвые отходы или мертвые продукты повседневной жизни. И часто человек сталкивается с тем, что эти мертвые отходы занимают все пространство жизни, не оставляя в ней места для живого чувства, для живой мысли, для подлинной жизни.
Ведь поле нашего глаза бесконечно, и в этом поле мы видим то, что видит глаз. Но представьте стенку аквариума, в которой бесконечно отражается вода самого аквариума, — рыба не видит стенки, она бесконечно видит только воду. Потому что если бы она увидела стенку, то увидела бы и то, что она — в аквариуме. А она не видит, что находится в аквариуме. И для неё этот мир — единственный. А реальность врывается в мир рыбы подобно тому как в её аквариуме появляется рука человека и вынимает рыбу из воды, которая ей казалась единственной и бесконечной.

Куда бы она ни посмотрела — везде была вода, а тут вдруг — рука появилась и вынула её из аквариума. Так вот, для Пруста существует ситуация этих стеклянных перегородок, которые являются непроходимыми. То есть то, что по эту сторону стекла, невидимо и оттуда тоже, и только какие-то события, называемые реальностью, могут переносить события из одного мира в другой.
Пруст цитирует слова из Евангелия от Иоанна, которые сейчас нам важны сами по себе, независимо от ошибки: «Доколе свет с вами, веруйте в свет да будете сынами света». Здесь сказано, что истина обладает таким качеством или таким законом своего появления, что она появляется только в виде молнии (появление истины – как если бы истина светила бы в течение целого дня, как солнце, такого не бывает). Так вот, пока она есть, – ходите, сказано в Евангелии. Я бы перевел – ближе к нашим проблемам и пояснительно по отношению к тексту Евангелия – шевелитесь или пошевеливайтесь, пока мелькнул свет. И не случайно я корректирую, хотя такие тексты корректировать бессмысленно. А Пруст в обоих случаях непроизвольно, бессознательно цитирует текст с ошибкой. Еще не на долгое время свет с вами, пока есть свет – работайте. Travaillez – он пишет. Непроизвольная ошибка, но типичная, потому что речь идет о времени труда, знак которого – секунда, доля секунды. Иными словами, пространство истины может быть расширено только трудом, а само по себе оно – мгновение. И если упустил его… всё – будет хаос и распад, ничего не повторится – и мир уйдет в небытие. В том числе в бесконечное повторение ада. Это будет твое межеумочное, или несовершенное, порочное состояние, оно будет бесконечно повторяться, и ты никогда не извлечешь опыта, в том числе потому, что ты каждый раз пропускал мгновение – не останавливался в труде. Условно назовем это трудом жизни, который обозначен знаком молнии. Кстати говоря, еще Гераклит говорил, что миром правит молния.
Поэтому философы считают, что человек, человеческое существо свободно в абсолютном смысле слова. Почему? Потому что если оно зависимо или является рабом, то только – рабом своих собственных привидений, которые выросли из его собственной души. Это не мир делает его рабом – по отношению к миру человек свободен абсолютно, – корни его рабства уходят в него самого.
Нет таких качеств людей, из которых вытекали бы наши к ним (к этим людям) отношения. Ведь любая женщина заменима как минимум тысячами других как объект любви. И, чтобы поставить вас на путь смысла, я напомню одну фразу Аристотеля. В свое время он очень хорошо сказал, что причина, почему мы любим, гораздо важнее объекта любви. Он имел в виду, что, любя человека, мы любим в действительности нечто другое, не совпадающее с качествами этого человека. И, следовательно, наоборот: из качеств того, кого мы любим, невыводимо наше состояние. Оно не ими рождено. Если бы это было иначе, то мир был бы совершенно непонятен.
Первый же философский акт вырастания состоит в следующем – кстати, я сейчас вспомнил фразу, которую в свое время сказал Людвиг Витгенштейн: мир не имеет по отношению к нам никаких намерений. Это – взрослая точка зрения. А ведь взрослые могут вести себя по-детски – вспомните, что один персидский царь, которому было угодно завоевать Грецию, отправил флотилию в Грецию, а в это время разбушевалось море и потопило всю его флотилию. И он приказал высечь море. Смешной акт. А подумайте о себе, сколько раз мы высекаем море, или высекаем мир, потому что нам кажется, что у мира были по отношению к нам намерения – как у моря по отношению к Ксерксу.
Да, говорят, товарищ действительно был зачастую несдержан. Однако, сие театральное действо могло быть вызвано и не его собственной инфантильностью, но инфантильностью его подданных, на которую Ксеркс сыграл. В любом случае, здесь отражение наивного отношения к миру, как к личному оппоненту.
Живой, реальный Пруст сражался с призраком Пруста, который есть детальный писатель, или мастер деталей, тонкостей, нюансов и пр. Он говорил: да нет, никакими деталями я не занимаюсь. Никакие детали меня не интересуют. Меня интересует что-либо только в той мере, в какой за этим явлением стоит какой-то общий закон. Более того, Пруст как раз в этом пункте произвел некоторую такую революцию, или поставил ту проблему, которая до сих пор является проблемой в литературной стилистике XX века. Я назвал бы ее проблемой – бессмысленной бесконечности описания. Дело в том, что описание само по себе не содержит критериев, которые диктовали бы нам, где остановиться в описании. Предмет можно описывать бесконечно. Это феномен бесконечности описания. И, более того, все предметы описываются произвольно. Всех литераторов XX века стала смущать фраза, которая в XIX и других веках казалась безобидной и само собой разумеющейся: «Маркиза вышла из дома в пять часов пополудни». Или в пять часов вечера. – Почему в пять часов? А почему не в шесть часов? Или, скажем, герой X вышел из дома и пошел по улице направо (это пример описания). Но почему, собственно, направо? С таким же успехом он мог пойти и налево. Кстати, если говорить о русской литературе, у Набокова появляется эта тема. Многие его тексты построены как такой литературный текст, внутри которого обыгрывается свойство построения литературного текста вообще. Он иронизирует над тем, как пишут; это как бы текст в квадрате, во второй степени. Текст о тексте. Ему было действительно смешно: почему, собственно говоря, я должен описывать, какой смысл в описании, что трамвай прошел слева направо, когда я вполне могу написать, поскольку это текст, а не реальное событие, что он пошел справа налево, или: герой пошел не налево, а направо. Какой смысл в этих описаниях? И более того, какой в них самих по себе критерий, что я должен поставить точку, что я исчерпал описание? Если я привел, скажем, десятую деталь, то всегда можно привести одиннадцатую, добавить к десятой, а к одиннадцатой добавить двенадцатую и т.д. Все это не имеет смысла. Кстати, довольно интересная проблема, но слишком литературоведческая, а меня интересуют более близкие к экзистенции проблемы, или экзистенциальные проблемы (снова простите меня за редкий случай употребления мною специального философского термина). Вернусь к тому, что я хотел сказать. И Пруст в этих случаях говорит: «Да не детали я описываю, мой инструмент описания – не микроскоп, а телескоп». А что такое телескоп? Телескоп – это увидеть то, что есть на самом деле большое, крупное, но кажется маленьким, мелким.
Я тут повыделял ключевые места, чтобы было удобнее прыгать по ним потом, не перечитывая фрагменты. Но, боюсь, это несколько мешает восприятию. Что сделать? Оставить выделения, убрать, или, может быть, выделять не полужирным а иронией, чтобы ритм не бился?
...нам незачем заниматься политикой. В том смысле, что есть вещи более серьезные и имеющие большие политические последствия, чем сама политика. Мы занимаемся литературой. Пруст так и пишет: «Нам незачем обсуждать политику». То есть обсуждать сами по себе незначащие и вечно повторяющиеся детали или уродства. Наше дело – литература. «Литература» в данном случае употребляется в совершенно особом смысле. Литература – это не занятие, состоящее в том, что человек пишет книги...
Скажем, Сен-Лу можно передать знание, что Рахиль, его возлюбленная, продавалась в доме свиданий за двадцать франков. Но я предупреждал вас, что это знание не есть сообщение, несообщимо с головой Сен-Лу. Оно не войдет в эту голову. И он не сможет изменить своего отношения к Рахиль.
То есть что-то есть, что действует против человеческой ограниченности и против человеческой конечности. Такими действующими инструментами являются те вещи, которые я называл текстами. Философы называли это продуктивным воображением – нечто нейтрализующее, гарантирующее меня от случайности того, чего эмпирически я могу не встретить, не увидеть. И есть какие-то дополняющие способности – они называются, допустим, человеческим воображением, которым строятся конструкции, называемые текстами, которые производят в нас события, независимо от эмпирических возможностей или невозможностей встретиться с носителями или материальными, так сказать, выполнителями этих событий. Более того, мы не можем всего знать по одному фундаментальному закону.
Живое отличается от неживого тем, что оно всегда может что-то иное. А мертвое уже не может ничего другого, чем оно есть. Поэтому бедный Пушкин, кстати, говорил в свое время, что в России любят только мертвых. Вы заметили, что если любят, то только мертвых сейчас поэтов. По одной простой причине – они уже не могут ничего отчудить.
...почему проснувшийся проснулся тем, кем он проснулся...

Лев Шестов говорил (вернее, повторял известную истину; к сожалению, не часто повторяют ее), что есть некоторые совершенно личные вещи, которые только лично можно иметь или пережить. Совершенно личной вещью является смерть. Умереть можешь только ты сам, за тебя никто не может умереть, и ты за другого не можешь умереть – совершенно личный акт. Абсолютно личный. И вторым личным актом является акт понимания. Можешь понять только ты сам. Вместо тебя никто понять не может.
А в личном, то есть в том, что растет из своей тени, из своего непонимания, – нельзя отложить на завтра. Мы уже знаем этот закон. Точка высвечена лучом святого Иоанна. Будем выражаться так: высвечена точка и отложить ее на завтра нельзя. Мир необратим, и то, что не извлечено сегодня не будет извлечено завтра. Более того, извлечь можешь только ты.
Пруст выражался так: кто бы ты ни был, принц или нищий, никто тебя не избавит от необходимости желать, страдать, любить и ненавидеть. И какая бы ни была цивилизация или, в случае войны, ни были бы технические средства, всегда есть точка, в которой схватывается человек с человеком, и побеждает тот, чье сердце сильнее.
Скажем, то, что произошло в 1921 году, произошло по уровню наших душ. Независимо от больших катастроф. Как выросли, так и получилось. Большие катастрофы не сделали нас большими, – кстати, Пруст неоднократно будет повторять, что большие события не делают поэта, наблюдающего эти события, большим поэтом.
Есть повесть на русском языке, вышедшая несколько лет тому назад… На машинке она циркулировала энное время в Москве, а потом попала во французское издательство и там появилась в переводе. Перевод такой: «Москва под водкой» – или более грамотный перевод: «Москва сквозь водочные пары». В действительности эта маленькая книжонка называется «Москва – Петушки». Она написана Венедиктом Ерофеевым. Он описал состояние человека...
...продолжает его так: «Мне кажется, что каждый художник является гражданином неизвестной родины».

Значит, пометьте: неизвестная родина, patrie inconnue. То есть у каждого художника есть уникальное видение мира, носящее индивидуальный акцент. Оно (видение) как бы услышано не здесь, не в этом мире, а есть отголосок, сохраненный звук неизвестной родины. Или «воспоминание о внутренней родине». И она всегда тождественна себе (эта внутренняя родина), всегда независима от намерений самого художника, от его сознательных построений, или от его построений, контролируемых волей и сознанием. Ну, конструкции – книгу ли ты пишешь, ты контролируешь ее построение, и это – независимо, поверх различия сюжетов, которые обрабатывает художник.
Скажем, в религии считается, что человеческие состояния будут бесплодно повторяться, если они не интегрируются в структуры. Например, можно раскаиваться, совершив поступок A; раскаяние – действительное психологическое состояние, в психологическом смысле оно реально, в философском смысле оно ирреально. И сейчас вы поймете – почему. Можно раскаиваться, но это не значит, что ты снова не совершишь того поступка, из-за которого ты раскаивался. Если через раскаяние что-то не извлеклось в структуре и не закрепилось, в том числе в структуре личности, то все тогда повторяется. Я тысячу раз буду совершать поступки, из-за которых раскаиваюсь, тысячу раз буду раскаиваться, и так бесконечно. Я, по-моему, говорил, что на российской территории основательно погулял гений повторений. Никогда мы ничему не научились, никогда ничего не извлекли (смыслы), тысячу раз повторяем одно и то же, а нам все кажется, что то, что мы делаем, непохоже на то, что было. Такого рода кручения и называются у Пруста утерянным, или утраченным, временем. Так что это не просто «время» в обыденном смысле слова.
Это вообще одно из важнейших базовых знаний философа о жизни — уж не знаю, вероятно ещё древние греки, индусы и китайцы это вывели как формулу, потому что если жизнь чему-то человека и учит, то этому: «Мы обречены на утомительные повторения того, что не осознали, не сделали выводы, не преодолели».

Чудовищно для нас сталкиваться с тем, что Россия действительно живёт в этой навязчивой дурной бесконечности™ Гегеля. Продолжает пережёвывать уже сто раз срыгнутое в XIX веке.

В школе наша милая учительница русской литературы никак не могла заставить меня читать всех этих Салтыковых-Щедриных положенных по программе. Тогда я не понимал, почему меня от них органически воротит, только теперь, спустя годы, понимаю: они всё своё творчество посвятили борьбе с социальными недугами, которые для меня в 80-х годах двадцатого века были уже в далёком прошлом, пройденном, осмысленном и не имеющим более интереса. Не я сам это прошёл, понятно, но культура, которую я наследовал. А наследовать — значит, владеть. Как неинтересны на пороге XXI века размышления: почему рабовладение, модные в средневековье сжигания на кострах во славу Христа красивых женщин, и казарменный тоталитаризм образца XX века, от Троцкого до Пол Пота — зло. Как неинтересна таблица умножения. Пройдено, интегрировано, забыто.

И вот теперь умами сограждан снова овладели терзания по поводу барства, бесправия народа, хамства нуворишей, беззакония в делах и головах, курса, уверенно взятого государством не на развитие, а на развал и гибель — в XXI веке, чёрт возьми. И вроде крепостное право отменяли, и холопство упраздняли, и буржуинов с попами-мракобесами прогоняли, и диктатуру несколько мягче делали, и дошли до того, что науку и культуру даже отчасти развивали...

Воистину, гений повторений продолжает основательно вытаптывать несчастную территорию.
   
















Рыси — новое сообщество